Плачи и причитания

О плачевой культуре русского народа

Плачи и причитания

Причитания, причеть, причеты, голошение, вопли, плачи – сколько названий дал народ драматическим проявлениям своих эмоций! Воистину, думается, русская плачевая культура не имеет себе равных по многообразию и глубине форм выражения.

К великому сожалению, она, как и все диалектное народно-песенное творчество, утрачивается, исчезает из быта народа. И чем дольше мы будем сохранять народные традиции, тем лучше будем осознавать себя как нацию с ее уникальной.

, самобытной культурой.

Умение причитать мне передала моя бабушка Евдокия, которая учила меня, маленькую девочку голосить. «Ты же женщина, ты должна уметь. Уж больно я боюся, что помру, и по мне некому будет покричать». Да только ни этого она по-настоящему боялась. А боялась унести с собой великую тайну своего народа.

Люди, рожденные и прожившие жизнь в атмосфере традиционной культуры, имеют иную психологию, накопившуюся за многие годы. Они стремятся передать потомкам народную мудрость, оставить в их памяти опыт своей этнической культуры, ибо жива память — жив народ. В этом проявляется инстинкт сохранения рода.

Поэтому данная статья является не столько желанием научно-аналитического исследования, сколько потребностью передать в ней личный опыт причети.

В древние времена, когда человек познавал себя через природу, он наделял человеческими свойствами, одухотворял и придавал особую магическую силу солнцу и огню, земле и смене времен года, разнообразным природным процессам, стихиям и животным. Земля, вода., лес, заселялись добрыми и злыми духами. Вера в загробную жизнь и взаимосвязь живых и мертвых способствовала возникновению культа предков.

Почти все языческие божества, духи обладали общей чертой характера: они были привередливы и непостоянны.

В одних случаях «помогали», в других — «вредили» человеку, поэтому их нужно было задабривать, располагать жертвоприношениями и магическими действиями — обрядами, сопровождавшимися также магическими словами и песнопениями. Обряды сопутствовали человеку в течение всей его жизни: от рождения до смерти.

Обряды духовно сплачивали народ. Бережно передаваемые из рода в род, они помогали сохранять историческую память, осуществляли связь поколений. В обрядах отражалось не только народное мировоззрение, но и народная психология, этика, эстетический вкус и практическая мудрость.

Народную обрядность принято делить на две части: обряды, обусловленные хозяйственной деятельностью людей (календарные обряды) и обряды семейные, связанные с главными этапами жизни человека (его рождением, вступлением в брак, проводами в армию, смертью).

Причитания относятся к жанрам семейно-обрядовой поэзии.

В отличие от других жанров обрядовой поэзии, они «обслуживают» целую группу различных семейных обрядов — свадебные, похоронные, рекрутские. Кроме того, известны необрядовые причитания, связанные с внезапной критической ситуацией в быту (болезнью, пожаром, падежом скота и пр.).

Каждая крестьянка должна была уметь причитывать, и училась этому с детства. Неумение создать поэтический текст и в нем оплакать смерть отца, матери, брата, мужа, ребенка — считалось позором.

Причеты обычно носят импровизационный характер, поэтому дают большую свободу для индивидуального творчества исполнительницы. В народной памяти сохранились уникальные образцы причетов.

С ними вы можете познакомиться в книгах: «Обрядовая поэзия» (Составление, предисловия, примечания, подготовка текстов В.И. Жекулиной, А.Н. Розова. – М,: Современник 1989 г. «Русская народная обрядовая поэзия» (Составление и подготовка текста К.

Чекистова и Б. Чистовой. – Издательство «Художественная литература» 1984 г.).

Русская культура богата именами таких выдающихся плакальщиц, как И.А. Федосовой из Олонецкой губернии, ее землячек Зиновьевой> Пашковой; Голубковой из Архангельской губернии. К ним я отношу и свою почившую бабушку — Добрьиину Евдокию Ефимовну и свою тетю — Садовникову Раису Михайловну, что живет в г.

Бузулуке Оренбургской области. До сих пор oна несет традицию причитания удивляя всех неиссякаемым богатством фантазии и импровизации. Умение причитывать — было достоинством женщин нашего рода. Их приглашали «растопить камень».

А если„не дай Бог, случалась беда у кого-либо из родных, голосили все, по очереди.

Причитания исполняются, как правило, сильно. Но имеются случаи и коллективного исполнения. У некрасовских казаков, например, живущих в Левокумском районе Ставропольского края„ свадебные плачи звучат в одновременном голошении невесты и родственников.

Более распространен пронзительно-высокий плач в головном регистре. Но используется также и грудной регистр. У нас в деревне определяли так, если плачет «высоким криком», значит «голосит», если плачет низким голосом «причитает». Бабушка голосила, тетя Рая — причитает.

Причитания — жанр глубоко психологический, рожденный потребностью передать предельно — эмоциональное состояние человека.

Когда я постигала тайну искусства причитывать, я хныкала и отговаривалась: «Бабушка, я не знаю слов, как буду причитывать? А она отвечала: «Зачем они тебе? Пой сердцем, оно тебе и подскажет слова».

Причеты всегда были (и есть) средством эмоциональной разрядки: «Сердце отдаст всю боль, ему и легче станет».

В причитаниях широко используются повторы: «батюшка-батюшка», «матушка — матушка», «дитятко — дитятко» и пр. Они в изобилии включают в себе всевозможные вопросы и восклицания, что усиливает драматизм и эмоциональную выразительность.

В причетах, как и в других жанрах фольклора, широко используются эпитеты типа: «родная сторонка», «желанные родители», «милые подруги», «дорогие соседи», «чужая сторонка», «чужой род-племя», «тоска великая», «горючие слезы» и т. п. Отличительной чертой причитаний является необычайно широкое употребление в них слов с уменьшительными суффиксами.

Особенно часто в них употребляются такие слова, как: «матушка», «батюшка», «сестрицы», «подруженьки», «соседушки», «головушка», «горюшко», «кручинушка» и пр.

Похоронные причитания (плачи, вопли, голошения, причеты), как считают исследователи, являются наиболее древними в народной обрядовой поэзии, давшими жизнь причетам других разновидностей — свадебным, рекрутским, бытовым. Похоронная причеть связана с обрядом и имеет языческое начало.

Их корни уходят в глубь веков и связаны с магической верой в способность умерших вредить оставшимся на земле родственникам. Поэтому умерших старались всячески задобрить, это отразилось в похоронной обрядности (вынос гроба, поминки, говорить о покойнике только хорошее).

Каким бы ни был в жизни человек, его после смерти в причитаниях величали «красное солнышко», «кормилец», «дружечка» и т. д.

Похоронные плачи олицетворяют образы смерти, несчастной судьбы, горя. К этим образам обращаются как к живым существам (горе — горькое, смертушка — разлучница и т. д.)./p>

Голосили и причитали в основном женщины (хотя есть редкие примеры и мужских плачей). Это могли быть родственницы умершего — жена, сестра, мать, Если никто из них не умел, приглашали плакальщиц. Причитали в течение трех дней. Основной композиционной формой похоронных причитаний является лирический монолог.

По продолжительности похоронные плачи велики, пелись до состояния «пока не выплачется».

Очень широко используется в них символика, смысл которой в настоящее время по большей степени утерян, например: «Надежная головушка»— муж кормилец, «стена городовая» —; «головушка кручинная» — жена покойного; «колода белодубова» — гроб и т. д.

Примечательно, что дети присутствовали при похоронных обрядах, запоминали. Потом, подражая взрослым, ходили на кладбище и голосили по-взаправдашнему на могилах родственников, в полной уверенности, что они их слышат. Родители знали об этих походах и поощряли детей за это.

В этом крылась народная мудрость и психология традиционного воспитания. Я до сих пор помню пример похоронного причета: Ой, да вы подуйте-ка Вы, ветры буйные, Ой, да разбудитя Вы мого-то батюшку, Ой, да и кормилец ты, мой батюшка, Ой, да и на кого же ты нас покинул, сиротинушек.

Свадебные причитания рождены потребностью передать эмоциональное состояние всех участников свадьбы, и особенно вступающей в новую жизнь невесты, ее тревогу, страх за будущую судьбу, горечь от разлуки с родным домом. Девушка навсегда прощалась с родными местами, и потому свадебные плачи ассоциировались с похоронными.

Они связаны) преимущественно с обрядами со стороны невесты и использовались на сговоре, девичнике, при ритуальном посещении невестой бани„ перед отъездом к венцу. Примечательно, что невеста обязана была причитывать в любом случае, если даже она выходила замуж по любви. Реплика в адрес невесты — «вопить не умеет» — была серьезным упреком, как если бы сказали «прясть не умеет».

Поэтому крестьянские девочки учились вопить так же усердно, как благородные девицы — танцевать. Исполнительские приемы свадебных причитаний сходны с похоронными. Интересный момент встречается в обычае северных свадеб, когда невеста плача, «хрястается» на пол или бьет себя руками по коленкам. В целом ряде свадебных плачей известен так называемый причет-сон.

Невеста исполняет его утром, в день свадьбы. В этом причете явственно присутствует набор символических образов. Композиция имеет двухчастную форму, В первой рассказывается содержание сна, во второй — оно расшифровывается, и здесь фантазия не имеет предела. Например; — Ой, да вы не пойте-ка, вы, ранни кочеты, — Ой, да не будите, вы моих подруженек, — Ой, да снился мне страшный сон.

— Ой, да я в реке купалася, — За ковыль-травку хваталася. — Ой, да ковыль-травка обрывалася, — Ой, да доля девичья все кончалася…

Чем больше плачет невеста, тем счастливее будет ее жизнь. В отличии от похоронных причитаний, свадебные встречаются в современном быту очень редко. Похоронные причитания более устойчивы, т. к.

похоронный обряд почти не изменился: и по сей день существует страх человека перед смертью, который заставляет его неукоснительно соблюдать сложившийся ритуал. Свадьба же ассоциируется со счастьем, а когда человек счастлив, есть соблазн забыть веру, отступить от обрядности.

Поэтому сегодня свадебный обряд сохраняется в первозданном виде и с ним свадебный плач можно скорее встретить и услышать в сценическом воплощении, нежели в быту.

И все же в подсознании живет народная память, поэтому, очевидно, неслучайно мама на моей свадьбе предупреждала; «Дочка, невесте нельзя, слишком веселиться это не к добру». После венчания все причеты запрещались.

В системе русской плачевой культуры рекрутские причитания занимают особое место. Они более позднего происхождения. Возникли тоже на основе похоронных причитаний, и поэтому близки им по приемам выражения эмоций.

Исполнялись в момент проводов новобранцев на службу, а так же по возвращению их домой. Рекрутчина была тяжелым уделом молодых парней. Уходили на службу на долгие годы, поэтому их оплакивали как покойников.

Сетовали на разлуку — «злодейку», на долю «горькую».

Моего старшего брата провожали в армию всем селом, и мама голосила на все село: Да, милая ж ты, моя кровинушка, Да, как же долго я тебя не увижу… А все ее успокаивали: «Что же ты по нем, как по покойнику, убиваешся»…

В моей деревенской жизни я частенько слышала бытовые причитания. Они исполнялись по поводу какого-нибудь бедственного случая: болезни, пожара и т. п.

Когда у бабушки сгорел сарай, она полдня голосила, обращаясь: «Поганый ветер-злодей, огонь языкатый…» В быту бывало все.

Пошла женщина за водой, увидела летящий журавлиный клин и запричитала: – Ой, вы птицы мои быстрокрылые, – Полетите на родную сторонушку, – Да, ко родимой моей матушке, – Расскажите ей про мое житье-бытье…

В настоящее время причитания, как жанр семейно-обрядовой поэзии, исчезает постепенно из бытовой жизни. Вместе с тем причитания относятся к глубоко психологическому жанру народно-песенного творчества.

Рожденные потребностью передачи эмоционального состояния человека, причитания занимали в его жизнедеятельности достаточно заметное место.

Поскольку естественная среда их обитания разрушается, встает насущный вопрос сохранения русской плачевой культуры с помощью специального народно-певческого образования. В этой связи необходимо разработать методику освоения плачей-причетов различных разновидностей.

Надо заметить, что этот жанр имеет большое значение, как для вокального, так и эмоционального воспитания народного певца. Нет более естественного механизма голосообразования, чем во время плача.

Когда плакальщица голосит, она психологически свободна от каких-либо зажимов. Находясь во власти естественных эмоций, она невольно освобождается от комплексов. Природный голос звучит в своей первозданной красоте и силе.

Поэтому плач своей эмоциональной обнаженностью помогает раскрыться в полной мере природным качествам певческого голоса.

На Кубани, как и в других регионах обширной России, существует традиция причитания.

Она живет благодаря таким плакальщицам, как Любовь Григорьевна Катрушина с хутора Кубанский, Екатерина Герасимова из города Белореченска, Нина Васильевна Большакова из станицы Тбилисской и др.

Это, как правило, люди с большим жизненным опытом и творчески одаренные. На Кубани бытуют все разновидности причитаний: похоронные, свадебные, рекрутские, бытовые. Все они являются свидетельством высокой духовной культуры русского народа.

Сейчас стоит задача сохранения этого духовного богатства. Пока еще живы в народе плакальщицы, это задача решаема. Живое общение с ними поможет обучающимся народному пению постичь великую тайну исполнения плачей-причетов.

Заслуженная артистка России
Ольга Капаева

Источник: http://www.krinitza.ru/pub/01.html

Карта 9. Глаголы со значением «причитать над покойником»

Плачи и причитания

        У В. Хлебникова есть такие строки:

Когда умирают кони – дышат, Когда умирают травы – сохнут, Когда умирают солнца – они гаснут, Когда умирают люди – поют песни.

        Жизнь человека на земле имеет начало и конец. Человек приходит на свет с плачем, который издает сам, а когда уходит, по нему плачут родные и близкие. С древности похоронный обряд был наполнен причитаниями, голошениями, которые начинали звучать сразу же после наступления смерти. Они оповещали всех о постигшей семью утрате.

Совершая обряд, родные стремились облегчить умершему переход в иной мир, ведь путь на «тот свет», судя по словам плача, рисовался полным трудностей, преодоления сложных препятствий: реки, гор, леса – словом, «дорожкой мутарсливой», мучительной.

Но трагической кульминацией был, безусловно, день погребения, когда плачи звучали и при выносе гроба из дома, и по дороге в церковь, и на кладбище, и больше всего на могиле. Причитали, голосили, как правило, близкие – причем только женщины – или, если они не умели, приглашенные профессиональные плакальщицы-вопленицы.

Ритуальное голошение порой становилось подлинно поэтическим действом, полным печальных, элегических импровизаций. Традиционно плач строился как цепь восклицательно-вопросительных предложений, риторических обращений к покойному: Али мы тебя не любили, али чем прогневили?; Не утай, скажи, косата моя ластушка.

Ты на чье нас покидаешь доброумьице? Отсюда и некрасовское: «Голубчик ты наш сизокрылый! Куда ты от нас улетел?» (Мороз, Красный нос).
        За гробом причитающие, как правило, шли обнявшись, покрыв головы белыми платками, потому что траурная одежда на Руси была белой. Это отметил и Н. А. Некрасов:

Шагала… Глаза ее впали, И был не белей ее щек Надетый на ней в знак печали Из белой холстины платок.

(Мороз, Красный нос.)

        Черный траурный цвет – влияние общеевропейской городской традиции.         В северных районах (Олонецкая, Архангельская губ.), где обрядовое причитание было особенно развито, во время похорон речитативом, т. е. напевной декламацией, произносилось несколько сотен строк.

        Надо сказать, что ритуальное голошение сопровождало еще два обряда – свадьбу и проводы в армию, в рекруты, т. е. все те события, которые связаны с рубежом, переходом из одного состояния в другое. Считается, что первичным, давшим начало другим, было похоронное голошение.

        Во многих деревнях плачам, как и прядению, начинали учить девочек с малолетства. Здесь считалось неприличным приглашать профессиональных вбплениц. В тех местах, где «дозволялось» наемное голошение, на похороны, как правило, звали одних плакальщиц, а на свадьбы – других.

        В крестьянской среде плачи называют: вой, вопь, голошение, жаль, заплачки, крик, причет, плач, рев. На карте показано распространение глаголов вопить, выть, голосить, кричать, плакать, причитать, реветь, обозначающих их исполнение. Большинство этих слов в говорах многозначно, т. е.

обладает несколькими значениями. Общее для всех указанных глаголов значение «плакать» может иметь различные уточняющие оттенки значения. Так, например, в д. Деулино Рязанской обл.

выть означает «плакать в голос», голосить – «громко с причитанием плакать», кричать означает «плакать», а как оттенки значения даются случаи: «громко плакать, кричать» (о грудных детях); «причитать, голосить с громким плачем»; «жаловаться, плакаться, сетовать» (Словарь современного народного русского говора. – М., 1969).

        Подобные тонкости в определении значений породили трудности при сборе и записи диалектного материала: при опросе не всегда было ясно, какой именно глагол обозначает обрядовое действие – плач со словами. Ведь во время похорон звучат все виды плачей, присутствуют различные формы выражения скорбных чувств. Поэтому и на карте на многих территориях мы видим сосуществование 2–3-х глаголов, некоторые из которых синонимичны. Такой вывод подтверждается и фольклорными источниками: «Ближние родственники также начинают выть и причитать… Во время отпевания и погребения она [жена] также плачет, но не воет». (Костромская губ., запись 1920 г.). Глагол плакать в приведенном тексте имеет литературное значение «проливать слезы», а выть и причитать – «исполнять обрядовый плач».
        Обратимся непосредственно к анализу карты. Самую большую территорию занимает ареал глагола плакать. Можно думать, что в диалектах, где записано только это слово, оно обозначает именно процесс традиционного голошения. В прочих же говорах, в которых слово плакать известно наряду с другими глаголами (а их большинство!), оно, скорее всего, употребляется в литературном значении или, что тоже вполне вероятно, сочетает его со значением «голосить по покойнику».
        На северо-востоке распространено слово реветь. Его мы встречаем даже в частушках этих мест:

По могилкам я ходила, По шелковой травоньке.      Я ревела, причитала      По родимой мамоньке.

        Глагол голосить имеет два крупных ареала: в южнорусском наречии и в говорах северо-запада. На прочей территории он встречается единично. В повести «Деревня» И. А. Бунин, уроженец Орловской губ., замечает: «…Родьку схоронили.

Молодая голосила, провожая гроб, так искренне, что была даже неприлична, – ведь эта голосьба должна быть не выражением чувства, а исполнением обряда».

        Три ареала слова выть располагаются так: два на западе – вокруг Смоленска и западнее Москвы, а третий – на востоке, в Костромской и Ярославской областях.

Не ветер гудит по ковыли, Не свадебный поезд гремит, – Родные по Прокле завыли, По Прокле семья голосит…

(Н. А. Некрасов. Мороз, Красный нос.)

        Глагол кричать занимает компактную территорию рязанских говоров. Вот пример из уже упоминавшегося говора д. Деулино Рязанской обл.: «Как я кричала [по умершему мужу]? Друх мой милай, аставял ты мине с детками с мелкими… Кричала, долγа кричала».


        К северу и востоку от ареала глагола кричать в части восточных среднерусских говоров распространен глагол вопить, известный и в северном наречии. Однако более характерным для северного наречия следует считать глагол причитать. Так, В. И.

 Белов, описывая традиции Вологодской земли, рассказывает о профессиональных плачеях: «Нанятая плачея могла моментально преобразиться, перебить плач каким-нибудь обыденным замечанием и завопить вновь… Другое дело, когда причитают близкие родственники или когда смерть преждевременна.

Здесь традиционная форма принимала личную, эмоциональную, иногда глубоко трагическую окраску». (Лад.)
        Как вы, должно быть, заметили, в части примеров употреблены два глагола, осознаваемые как имеющие тождественное значение, синонимичные.

Чаще одним из них является глагол причитать, реже голосить, оба они и в литературном языке имеют значение, связанное с обрядовым плачем.
        Во фрагменте рассказа А. И. Солженицына «Матренин двор», где описан «порядок» плача, употреблены три глагола (действие происходит в деревне Владимирской обл.

): «Самый же плач доставалось вести родственницам. В плаче заметил я холодно-продуманный, искони заведенный порядок. Те, кто подалее, подходили к гробу ненадолго и у самого гроба причитали негромко. Те, кто считал себя покойнице роднее, начинали плач еще с порога, а достигнув гроба, наклонялись голосить над самым лицом усопшей.

Мелодия была самодеятельная у каждой плакальщицы. И свои собственные излагались мысли и чувства… …«Вторая» Матрена… сбивалась с этой политики и простовато вопила, надрываясь над гробом: «Да ты ж моя сестричка! Да неужели ж ты на меня обидишься… Ох-ма!..

» Вышла тогда из угла старуха древняя и, положа Матрене руку на плечо, сказала строго: «Две загадки в мире есть: как родился – не помню, как умру – не знаю».
        И в заключение приведем отрывок из «Причитания по мужу», записанный в Буйском уезде Костромской губ. в 1920 г.: Дух мой, свеча светлая, кровь ты моя кипучая, Красавец мой! Промолви хоть одно словечушко,

Накажи, как мне жить-то.

Эку ты шуточку надо мной сшутил! Подкосил ты мои ноженьки, как косой, Жизнь ты моя! Радость моя! На что ты рассердился, На какое ты слово грубое?

Мы, кажись, прытко-то с тобой и не ругались!

Дух мой, научи ты меня, как мне дом-то домить
Да деток-то подымать! Пожила я за тобой, за работничком, да покрасовалась, С кем теперь я думу-ту думать буду?

Ангел мой, взгляни хоть ты одним глазком!

Карты

1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25

в начало

Источник: http://gramota.ru/book/village/map9.html

Похоронные причитания на Руси, Русская Воля, Москва

Плачи и причитания

Похоронныe причитания или плачи известны с древнейших времен как часть похоронного обряда. Рассказывая о смерти князя Олега от коня и описывая похороны, летописец сообщает: «Оплакивали его все люди плачем великим и понесли, и похоронили на горе,называемой Щековица…».

«Великимплачем» причитают о княгине Ольге «сын ее и внук ее, и все люди». По князю Владимиру плакали «люди без числа» (то есть бесчисленное множество).

Летописец кратко пересказывает содержание причитаний по князю:«плакали по нем бояре как о заступнике страны, бедные же – как о своем заступнике и кормителе».

В летописной статье за 1078г. приводится текст плача князя Ярополка по своему отцу Изяславу Ярославичу:

Отче, отче мой! Что еси пожил бес (без) печали на свете сем, многы напасти приим от людий и от братья своея? Се же погыбе не от брата, но за брата своего положи главу свою».

Ирина Андреевна Федосова

Древнерусская литература неоднократно использовала похоронные плачи и нередко цитировала их в летописях и житиях святых. Письменные свидетельства раскрывают наличие устойчивой образности в плачах, наличие общих мест, переходящих из одного причитания в другое.

Так, на погребении князя Мстислава новгородцы причитали: «Зашло наше солнышко от нас, и мы в беде остаемся». В тех же словах плачут владимирцы-волынцы в 1288г. на похоронах своего князя. Сравнение смерти с заходом солнца в плачах дошло до нашего времени.

С древнейших времен и до сего дня встречается вопросная форма плача, выражающая как бы недоумение пораженных горем людей.

Традиционные постоянные формулы каждый раз сочетались с собственным творческим элементом, который вносили плакальщики, сообщая конкретные детали смерти усопшего или рассказывая о его жизни. В сказании о Борисе и Глебе приводится плач Глеба по брату Борису и отцу Владимиру: «О, увы мне, Господи! Вдвойне плачу и стенаю, вдвойне сетую и тужу.

Увы мне, увы мне!Плачу горько по отце, еще горше плачу и горюю по тебе, брат и господин мой Борис.Как пронзен был,как безжалостно убит, как не от врага, но от своего брата смерть воспринял? Увы мне! Лучше бы мне умереть с тобой, нежели одинокому и осиротевшему без тебя жить на этом свете.

Я-то думал, что скоро увижу лицо твое ангельское, а вот какая беда постигла меня, лучше бы мне с тобою умереть, мой господин! Что же я буду делать,несчастный, лишенный твоей доброты и многомудрия отца моего?О, милый мой брат и господин! Если твои молитвы доходят до господа, помолись о моей печали, чтобы и я сподобился такое же мучение воспринять и быть с тобою, а не на этом суетном свете».

В XVIв. оплакивание покойников бытовало во всех слоях русского общества. Английский путешественник Коллинз описал тогдашний похоронный обряд. Он обратил внимание, что не всегда «голосила» сама вдова, иногда вместо нее причитали специально нанятые для этого плакальщицы: тогда даже были профессионалки, которые могли подменить вдову.

И горе, и радость выражали женщины прошлых веков в поэтических импровизациях. Свадьба, проводы в солдаты и похороны не обходились без причитаний. Особенно искусных исполнительниц приглашали специально, правда, в основном, на свадьбы. А уж в дом, который посетило горе, вопленица приходила сама.

Тексты древних причитаний дошли до нас лишь в виде небольших отрывков, так как, к сожалению, собирание этого материала началось только в ХГХв. Так, благодаря стараниям замечательного ученого, исследователя и собирателя памятников древнерусской письменности и фольклора Е. Б. Барсова, мы можем познакомиться с особенностями этого жанра в его трехтомнике «Причитания северного края».

Он первый начал записывать в одной из заонежских деревень плакальщицу-профессионалку, обладавшую незаурядным поэтическим даром, Ирину Андреевну Федосову (1831—1899). По ее собственным словам, голос у нее был «вольный и нежный». Это слышно даже на технически несовершенной записи фонографа (Москва, 1896г.), несмотря на довольно преклонный возраст исполнительницы в момент записи.

И.А.Федосова жила в деревне недалеко от одного из наиболее известных деревянных архитектурных комплексов — Кижи. Детство ее было типичным для крестьянских девочек тех лет. Она уже «шести год на ухож лошадь гоняла и с ухожа домой пригоняла, восьми год знала, на каку полосу сколько сеять».

С12-тилетИринасталаподголосничатьна свадьбах и в конце 40-х годов XIX в. приобрела широкую известность в Заонежье как замечательная плакальщица. Ирина Андреевна не повторяла заученный текст, она каждый раз импровизировала.

Даже о своей жизни говорила припеваючи: «Под столом ходила — хвост носила, стол переросла – коров доить пошла; косу отпустила – в работниках служила; пора настала — с молодцем гуляла; пора пришла — замуж пошла, замужем 20 лет жила — тяжко горюшко несла, овдовела — осиротела.

Вот тебе и весь сказ! А когда родилась — память извелась!».

«Русская песня – русская история, и безграмотная старуха Федосова понимает это гораздо лучше очень многих грамотных людей…», — так говорил о ней А.М.Горький.

Плачи Ирины Андреевны несли в себе печаль детей, потерявших родителей, жен, оставшихся без мужей, и мужей — без жен, родных и близких, потерявших кормильца, друга, односельчанина. Она умела в образах, издревле повторяемых, передать искреннее чувство утраты.

Плачет вдова:

Укатилось красное солнышко

За горы оно да за высокие,

За лесушки оно да за дремучие,

За облачка оно да за ходячие,

За часты звезды да подвосточные,

Покидат меня, победную головушку…

Оставлят меня, горюшу горе горькую,

На веки-то меня да вековечные.

Худо будет детям без покинувшего их родителя:

Будут по миру оны да ведь скитатися,

Будет уличка – ходить да не широкая,

Путь-дороженька вот им да не торнешенька;

Без своего родителя, без батюшка,

Приизвиются-то буйны на них ветрушки,

И набаются-то добры про них людушки…

Федосова умела рассказывать о тех хороших делах, которые оставил в памяти своих односельчан покойный. О старосте:

Он не плут был до вас, не лиходейничек,

Соболезновал об обчестве собраном,

Он стоял по вам стеной да городовой

От этых мировых да злых посредников…

Нет заступушки у вас, нет заборонушки…

Многие ее произведения — прекрасные образцы народной публицистики. Так она описывает «наехов-шего» чиновника (посредника):

Как найдет (наедет) мировой когда посредничек, Как заглянет во избу да он во земскую. Не творит да тут Исусовой молитовки, Не кладет да он креста-то по-писаному… Да он так же над крестьянством надрыкается, Быдто вроде человек как некрещеной. Он затопае ногама во дубовый пол.

Он захлопае рукама о кленовой стул, Он в походню по покоям запохаживае, Точно вихарь во чистом поле полетывае, Быдто зверь да во темном лесу покрикивав… Именноеепричитанияширокоиспользовал Н.А.Некрасов в поэме «Кому на Руси жить хорошо», к ее плачам обратился П.И.

Мельников-Печерский в романе «В лесах», М.Горький в романе «Жизнь Клима Самгина», а многочисленные выступления народной сказительницы в различных городах России стали значительным фактом русской культуры. Федосову слушали Н.А.Римский-Корсаков, М.А.Балакирев, Ф.И.Шаляпин, а также известные ученые.

Все они дали высокую оценку поэтическому мастерству народной поэтессы.

В Петрозаводске — городе, где Ирина Андреевна провела часть своей жизни, есть улица, названная ее именем. Здание бывшей Петрозаводской женской гимназии украшает мемориальная доска, напоминающая о том, что в 1895—1896гг.

здесь выступала И.А.Федосова. На ее могиле у Заонежского села Ку-заранда высится стела, которая свидетельствует, что имя Федосовой хорошо помнят в Карелии.

В Мед-вежьегорске — центре района Карелии — ее имя при- своено библиотеке.

Художественное мастерство поэтессы, глубина ее произведений позволяют причислить И.А.Федосов*. к числу выдающихся представителей народной культуры позапрошлого столетия.

Вместе с тем следует признать, что похоронные плачи — один из самых труднодоступных для записи фольклорных жанров. Чтобы исполнительница согласилась «вопить», ей нужно войти в определенное состояние, а собиратель должен обладать большим тактом, уметь расположить ее к себе, сыскать ее доверие и уважение.

В момент совершения обряда невозможно записывать за вопленицей, в первую очередь — из этических соображений. Когда фольклорист видит горе и переживание, обыкновенная порядочность не позволит ему подойти с тетрадкой или с магнитофоном к страдающему, искренне опечаленному человеку.

Поэтому подавляющее большинство текстов причитаний записано после похорон, когда прошло уже какое-то время, и запись представляет воспоминание о горе. Одним из собирателей похоронных плачей в начале XX в. был священник А.Н.Соболев.

Его исполнительницами были не профессионалки-вопленицы, а простые крестьянки, недавно лишившиеся мужа, брата, отца. Их тексты полны искреннего чувства недавно пережитого горя.

Вот как плачет дочь по своему отцу (со слов М.Васильевой, с. Карачарово, Владимирский уезд): Родимый мой батюшка! Что ты так крепко спишь, Спишь, не проснешься? Недолго тебе у нас в гостях гостить. Не год и не неделюшку — Последний тебе часок со минуточкой. Куда это ты от нас собираешься? В какую дальнюю путь-дороженьку?

Откуда нам тебя ждать будет, Откудова глядеть будет, выглядывать? С восходу ли нам красна солнышка, С закату ли нам светла месяца? Ждать-то нам тебя не дождаться, Глядеть-то нам тебя не доглядеться… Нигде нам тебя не видывать, Нигде нам про тебя не слыхивать. Хорошо ли мы тебе построили крепкий дом.

Без окошечек, без хрустальных стеклышек? Не будет тебе из него выезда, Не будет тебе из него выхода. Ты уляжешь с ним во могилушке, Под сырым песком да под камушком. Жанр похоронного причитания-живая ветвь народного творчества. До сих пор он продолжает бытовать в наших деревнях.

Одним из памятников середины XX в.является «Плач о брате». Его сложил потомок знаменитого сказителя былин Т.Г.Рябинина, продолжатель семейной традиции Петр Иванович Рябинин-Андреев. Его брат Александр погиб в финскую кампанию 1940 г.

Традиционные эпитеты «любимый брат», «ясные очи»воспринимаются в текстеПетра Ивановича, как глубоко личное.

Как любимого да брата Саши милого Во снегу глубоком тело рухнуло, Преклонилось от удара до смерти земка, Ясны очи его да не закрытые, Руки-ноги его как попало поразброшены, На головушке на буйной шлем не держится… Следующее причитание было записаноот П.Ф.Позднеевой (45 лет, деревня Уек), которая научилась «плаксам» у матери.

Детей своих Парасья не имела,воспитывала родного брата. Когда провожала его на фронт, ревела причетом «до потери пульса», как чувствовала его скорую гибель.

Здесь приводится плач по брату, погибшему в Великой Отечественной войне: Моего-то да солнца красного, Среднего да обогревного, Он молодехонек да зеленехонек, Он не думал да в уме-разуме, Он сражался мой да как готовился, Со своим войском да во жестокий бой, Он садился мой да на добра коня, Во седло садился во черкальское, Поехал он да на чисто поле, Его постигла тут судьба несчастная, Моего-то да солнца красного Истекли его леты цветущие, Его встретили да неприятели, Фашисты те да неприятели Подсекли его ноги резвые, Прострелили его буйную головушку. Его пролили да кровь горячую, Прикончили жизнь молодецкую, У моего-то да солнца красного Погани-ти да неприятели. Не досталася ему да мать-сыра земля… …Улетел он от нас да далечёшенько, Далеко от нас да по поднебесью, Откуль не бегает да скора почта. Нам не возят да письма-грамотки, Не пересылают нам да вести-павести По третьему да году долгому. Одна и зплакальщиц,УльянаЛарионовна Ларикова , о своей жизни рассказывала так: «Муж у меня был хороший, моложе меня на 5 лет, жили мы хорошо.Подошло время,умер муж, из детей живых осталось трое: дочь да два сына. Жаль было хозяина, да что сделаешь, ну,поплакала немного, потому что ребят осталось мало, все были большие, обутые, одетые, так и это радовало. Вот об детях я туже плачу. Все глаза выплакала. Похоронили отца, старший сын остался один в дому, да и застрелился. Ему было 29 лет, вот сразу два горя. С тех пор заболела я, не могу поправиться». Второго сына проводила она на Великую Отечественную войну и, когда пароход отчалил, запричитала:

Кормилица да чадо мое милое,

Дитя мое сердечное,

Меньшо мое последнее,

На тебя да гуси выпали,

Спросили тебя, потребовали

На чужу на дальню сторону,

Города да там смотреть столичные,

На большу войну да кроволитную,

Защищать свою родную Родину,

Защищать Россию-матушку

От фашиста злого Гитлера,

Лютого, да ядовитого.

Не любит, видно, нашу власть советскую,

Разоряет Россию-матушку,

Широку Россию великую..

Ой уж, мое чадо милое,

Дадут тебе ружье казенное,

Учить станут вас, добрых молодцев,

Ко ружью тебя да ко казенному,*

Ко штыку да ко острому,

Ко сабле вас да быстрой,

К большим снарядам да минным.

Молодешеньки да зеленешеньки,

Шелкова трава да невозрослая,

Расцвели цветы лазорьевы,

Не на это были вы рощены,

Не про злого врага ядовитого да лиховитого.

Ядовитый враг да скверный он,

Погубил много наших детей отецких,

Отецких да младецких.

Пустошат наши города столичные,

Города столичные да места хлебные.

Чего ему, гаду, надобно,

Злому ли ему врагу поганому,

Худому фашисту ядовитому,

Ядовитому да лиховитому?

Чё он лезет, чё пихается,

Победить хочет, да разорить хочет?

Пособи ты, Бог,

Нашим добрым молодцам,

Защищать нашу да свою Родину-матушку,

Не пускать врага да ядовитого,

Во нашу да Россию-матушку!».

Сколько плачей прозвучало на Великой Отечественной… И по сей день причитают.

Следующая запись сделана в 1996 году, то есть совсем недавно. Это обращение к умершей матери:

Уж последние минуточки

Ты в своей-то светлой горнице.

Опрощается скоро светла горница,

Унесут тебя за леса темные,

За горы высокие…

Уж дороженька тебе невозвратная.

Похоронное причитание – это всегда память о том, кто ушел из жизни, это всегда песнь о жизни, о смерти, о любви, То есть о самом главном.

Журнал “Народное творчество”

Казачий хор “Русская воля”

Источник: https://rusvolya.ru/34/

Раздел второй – причеть в составе похоронного обряда

Плачи и причитания

Традиционный похоронный обряд всегда сопровождался причетами (плачами). В Новгородской области причет называется иногда “плакать на голос”, а в Старорусском районе говорят – “голосить”, “голошение”. Можно отметить явное убывание традиции от 70-х к 90-м годам. В середине 90-х годов плачи записываются все реже и реже.

Это касается и похоронных и свадебных плачей. Если говорить о плачах похоронного обряда, то удается записывать, как правило, лишь поминальные. В коллекции фольклора Новгородского университета отсутствуют плачи оповещения, но есть тексты плачей-сетований и плачей поминальных.

Хотя есть и несколько фрагментов плачей, исполняемых, например, при обмывании тела:

Глянула горька сиротинушка на тесову на лавочку:  Лежит-то родна матушка, позакрыты очи ясные … 

(Барабанова Н. К., Старорусский район)

При положении в гроб и выносе гроба причитывали:

Ты любименький, сыночек, родненький,  И понесут-то тебя, добрый молодец,  И по широкой-то, все гладкой улочке… 

(Терешина Т. Т., Старорусский район)

Поминальные плачи были закреплены за определенными днями: девятым, двадцатым (полусороковины), сороковым (сороковины), годовщиной и так далее.

Причитания не имеют устойчивого текста. В них большую роль играет импровизационное начало и, следовательно, поэтические способности самих плакальщиц. Похоронные причитания оказались менее устойчивыми, чем, например, свадебные.

Однако в основе похоронных плачей четко прослеживается традиционная жанровая структура, архаическая по своему генезису. Это касается и структуры плача, и художественных средств выражения.

В основе текстов плачей обнаруживаются те схемы и художественные средства, которые вырабатывались в традиции для каждого из случаев: смерть отца, матери, мужа, детей и так далее, но каждая схема, подходящая к случаю, наполняется конкретным событийным материалом, связанным с неповторимостью данного случая. В плачах по-прежнему очевидны постоянные элементы композиции, например, обращение к умершему:

Дорогой ты, родный, Лешенька,  Уж ты надел платьице светлое…

(Федотова А. А., Старорусский район)

Или призыв побыть еще дома:

Да попрошу я, сиротинушка,  Что тебя, мила доченька,  Да погости, мила доченька,  Да во своем теплом гнездышке.  Теперя не неделюшку тебе неделывать  И не денечек тебе деневать… 

(Архипова Г. П., Окуловский район)

Сохраняется и такая структурная часть, как просьба к умершему открыть глаза и сказать последнее слово:

И прогляни-ка ты очам ясныим,  Так уж скажи-ка словечко ласково… 

(Виноградова А. Д., Старорусский район)

В плаче, записанном от Кузнецовой Н. И.(Старая Русса), смерть предстает ввиде таинственного существа, способного похитить человека:

Ой, ты-то, смертушка лютая, 
Увела от нас родну маменьку…

В поминальных плачах постоянно встречаем просьбу-обращение к стихиям природы – ветрам, земле, чтобы они помогли общению с усопшим, который на этот момент должен ожить, увидеть и поговорить с пришедшим.

А расступись-ка, мать – сыра земля,  Да раздайся, гробова доска,  Ты повыди-ка, повыступи,  Поговори со мною, сиротинушкой, – 

причитывала Федорова М. Н. из Окуловского района.

Постоянно звучит и мотив сиротской доли, утраты надежды на свидание с умершим:

Из-за моря, из-за леса возвращаются, Ждут да и дождутся, А тебя, мой милый дитятко, не воротишь. И не встречу я тебя на ясной тропиночке, И никто мое горюшко не снимет С несчастной моей головушки…

(Наумова М. И., Окуловский район)

Так же постоянно встречается и мотив приглашения усопшего в гости с просьбой посмотреть на то, как мается, как тяжело без него живет его семья:

Ты спроси-ка у молоденьки, Как живу я, сиротинушка. По утру я ранешенько Умою личико белешенько, Умою личико горячиим слезам, Как выхожу я, сиротинушка, На тяжелую на работушку, –

причитывала Базарова Е. К. из Старорусского района.

В плаче Ефимовой Е. А. находим:

Дорогая матушка, прилети ко мне В дороги гости любимые, Сядь на косистое окошечко,

Я буду ждать тебя и поглядывать…

В хранящихся архивных материалах достаточно часто встречаются архаические элементы, восходящие к языческим представлениям о природе. К таковым относятся, например, устойчивые формулы – постоянные места, содержащие элементы заговора. Вот почти похожие начала поминальных плачей, записанных в разное время от разных исполнительниц в Старорусском районе:

Так уж позавейте, ветры буйные, Разнесите-ка пески желтые Уже со высокой со могилушки, Расступись-ка, мать-сыра земля…

(Виноградова А. Д.)

Уж и вы завейте, ветры буйные, И разнесите, пески желтые, И раскатитеся, камышки мелкие, И откройся, гробова доска, И вздынися, полотно белое, И распуститеся, ручки удалые, И открой ты очи ясные…

(Белоусова Н. Т.)

Элементы заговора содержатся и в обращении к умершему в поминальном плаче, содержащие просьбу сказать словечко:

Уж пришла я, горькая сиротинушка, На твою на высокую на могилушку, Так уж ты, моя сударынька, родна маменька, Так уж скажи словечко ласково…

(Виноградова А. Д.)

Заговор естественно вошел в структуру плача, изначально имевшего магическую функцию воздействия на смерть. И хотя с течением времени магический смысл слова сказанного утрачивался, тем не менее, традиционно заговор оставался и продолжает до сих пор оставаться значимой смысловой частью общей композиции причета.

Смерть в плачах осмысливается как переселение в новый дом, в новую сферу обитания. В плаче Виноградовой выделяется мотив переселения в новую “горенку”, уход из прежней, где все для умершего стало чуждым:

Видим горькие-то сиротинушки, Наша сударыня, родна маменька, Что не твоя-то постелюшка, И не тебе эта подушечка, А тебе сделали новую горенку… Ох, заснул ты сном непробудныим, Сном непробудныим, сном зловещим…

(Наумова М. И., Окуловский район)

Древние представления человека усматриваются и в образе смерти-сна: “Побужу я, сиротинушка, побужу от сна забудущего…” (Федорова Е. Ф., Старорусский район).Во всех хранящихся в архиве текстах похоронных причитаний обнаруживается мотив двоемирия – это земной мир и мир иной.

Иной мир не наделяется какими-то конкретными чертами, но известно, что в нем обитают все ранее умершие и только умерший же может передать какие-то слова привета от оставшихся жить или рассказать об их горьких сетованиях тем, кто уже находится в том ином мире.

К умершему обращаются с просьбой:

И не встретишь ли ты свою удалую головушуку, А моего родного батюшку И всех своих сродцев-приятелей? Скажи от меня, сиротинушки, Им низкий поклон с горючиим слезам…

(Ефимова Е. А.)

Или:

Ты не встретишься и не свидишься С дорогим моим сродствам-приятелям, С моей удалой-то головушкой, С моим сердечным, милым детушкам? Ты скажи, расскажи, моя родная, Про мое житье сиротское…

(Федорова Е. Ф.)

Названные поминальные причеты содержат и представление о возможном возвращении из мира предков в особом, как уже было сказано выше, в зооморфном облике (в частности, облике птицы, которая и навещает родственников в земном мире):

Ой, ты, родна маменька, Прилети ты на свою сторонушку, Всправь ты сизые свои крылышки, Да превратись ты в сизу пташечку, Да прилети ты на свою родимую сторонушку…

(Кузнецова Н. И., Старая Русса)

Или у Ефимовой Е. А.:

Дорога матушка, прилети ко мне В дороги гости любимые, Сядь на косистое ты окошечко,

Я буду ждать тебя и поглядывать.

В народном представлении сохраняется и образ души-ветра, на что указывает поверье. “Когда слышится завывание ветра, говорят, покойники воют”, – так говорит исполнительница, записанная в Окуловском районе. Ожидание прилета души-птицы сопровождается подготовкой к встрече – это выражается в стремлении плакальщицы поведать о жизни “горькой сиротинушки”:

Уж и расскажу-то тебе, сиротинушка, Уж про свою-то участь горькую, Уж и ты не знаешь-то, моя-то кровь горячая, Уж и не осталося у меня-то роду-племени, Уж и не осталося у сиротинушки теплого гнездышка, Уж и к кому-то я приклоню-то свою буйную головушку…

(Белоусова Н. Т.)

Это ожидание связано так же со стремлением попотчевать горькой, печальной ритуальной трапезой:

И поставлю я столы дубовые, Понакрою скатерти бранные, Понаставлю кушанья разные: Первое кушанье я – малинушку, Второе кушанье я – калинушку. Как калинушка несладкая – Так моя жизнь неприятная…

(Ефимова Е. А.)

Интересно, что похоронный плач, исполненный Ефимовой Е. А., включает в себя не только элементы поминального плача, но и, что кажется более удивительным, лирической песни, в которой часто встречается образ птицы, клюющей калинушку. Вот, например, фрагмент текста, имеющегося в собрании песен П. В. Киреевского:

Соловей-птица на долинушке сидит, Горьку ягоду калинушку клюет. Калену стрелу мил заряживает,

Каленой стреле мил приказывает…

https://www.youtube.com/watch?v=EvZHi_i5l9U

По всей видимости, мы сталкиваемся с разрушением традиции похоронного обряда в виде его редуцирования.

В причитаниях подобного рода встречается как мотив сборов в дорогу, так и образ самой дороги. Фольклорную “путь-дороженьку” умерший преодолевает либо пешком, либо перелетает птицей границу, соединяющую и одновременно разделяющую два мира.

Вот фрагменты плачей: “Не пойдешь ли ты по той пути-дороженьке, И не встретишь ли ты… “(Ефимова Е. А.). Или “И улетел ты теперь, добрый молодец, Улетел ты от меня кукушечкой…” (Терешина П. Т.). Порядок следования названных мотивов свободный.

Центральная фигура похоронных плачей – образ покойного, а уже через него вводятся в плач и все другие персонажи. Правда покойный не является действующим лицом в полном смысле этого слова. Он существует только через воспоминания и характеристики вопленницы.

Образ покойного в плачах рисуется идеальным и обладает самыми общими характеристиками: очи ясные, уста сахарные, ручки удалые. Встречаются, однако, и индивидуальные характеристики, например, в плаче Федоровой Е. Ф.:

Сама знаешь, сама ведаешь, Кака ты у нас, у сиротинушек,

Слуга верная, безответная…

Хотя эта характеристика тоже стремится стать общей, идеальной, однако можно говорить и об особенных чертах образа: великом терпении, нежелании причинять страданий близким людям, о доброте умершей матери, к которой обращен плач.

В целом о плачах можно сказать, что традиционные мотивы и формулы причета, живущие в художественном сознании женщины, наполняются конкретным содержанием и выливаются в эмоционально насыщенный текст.

Похоронные плачи, записанные за последние двадцать лет и хранящиеся в архиве Новгородского университета, дают основание говорить о том, что их поэтические формулы сохранились в их затвердевшем состоянии, но при этом наблюдается явная тенденция к упрощению и редуцированию жанра.

Источник: https://www.novgorod.ru/read/information/cultutre/folklore/prichet/

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.