Страшно ли умирать? Страшна ли смерть

Возможно, умирать не так страшно, как нам кажется

Страшно ли умирать? Страшна ли смерть

Перевод осуществлен проектом Newочём

Несколько лет назад психолог Курт Грей наткнулся на записи последних слов 500 техасских осужденных, казненных в период с 1982 по 2013 годы.

(Уголовный отдел Министерства юстиции штата публикует их на своем сайте).

Высказывания заключенных оказались на удивление жизнерадостными, и Грей задался вопросом, был ли их позитивный настрой чистой случайностью или общей психологической закономерностью.

Он провел исследование в Университете Северной Каролины, Чапел-Хилл, в ходе которого сравнивались слова приговоренных к смертной казни и неизлечимо больных пациентов с словами тех, кто просто представлял близость смерти. Согласно результатам, опубликованным этим летом в журнале Psychological Science, несмотря на то, что в теории человеку свойственно бояться смерти, при ее фактическом приближении люди становятся оптимистичнее.

На первом этапе проводимого исследования Грей и его коллеги проанализировали записи в блогах, которые независимо от исследования велись людьми, больными раком или амиотрофическим латеральным склерозом.

(Изучались публикации тех авторов, которые разместили более десяти постов за последние три месяца жизни.

) Эти записи Грей сравнил с текстами здоровых людей, которых попросили представить, что им диагностировали неоперабельный рак, и описать свой опыт одним постом в блоге.

Результаты показали, что записи смертельно больных пациентов в среднем были жизнерадостнее постов, написанных здоровыми людьми.

К примеру, один из пациентов писал: «Возможно, мне осталось всего несколько недель на этом свете, но я проведу их с любимыми людьми, открывая для себя возможности, которые раньше упускал. Я благодарен за всё, что было в моей жизни.

Я могу лишь сказать, что, невзирая на мое текущее состояние, я наслаждаюсь жизнью значительно больше многих».

Отрывок из другой записи: «Самые счастливые дни моей жизни — те, что я провожу с Сетом, моей мамой и питомцами. Как же здорово, что мы все теперь живем рядом! Находиться с теми, кого я люблю, — вот что всегда было и остается самым важным для меня».

Die Welt22.08.2017The Washington Post20.07.2017Politiken18.06.2017Sputnik16.06.2017Time08.08.2014

Более того, чем ближе к смерти были пациенты, тем чаще они использовали слова с положительной эмоциональной окраской («счастье», «любовь» и т. д.). Всё это объясняется «психоимунной системой» человека, описанной гарвардским психологом Дэном Гилбертом в бестселлере 2007 года «Спотыкаясь о счастье».

Когда мы оказываемся в тяжелом положении, наш разум прилагает колоссальные усилия, чтобы заставить нас разглядеть положительную сторону происходящего, либо убедить нас в том, что всему есть своя причина.

Например, людям свойственно утешать себя: «Мне всё равно никогда не нравилась эта работа», «Она не была той единственной» или «Он ушел в лучший мир».

Такая модель поведения проявляется в полной мере в те моменты, когда человек наиболее подавлен или загнан в тупик, а ничто не вселяет такого страха, как надвигающаяся смерть. Грей утверждает: «Психоимунная система задействована в наивысшей степени, когда происходит что-то плохое.

А хуже смерти ничего быть не может. Таким образом, в условиях неминуемой смерти люди начинают усиленно искать смысл и рациональные объяснения».

Эти процессы, доведенные до предела, объясняют, почему люди на последней стадии рака или осужденные к смертной казни по мере приближения смерти становятся более жизнерадостными, а не наоборот.

Место оптимизму нашлось и во второй части исследования Грея, в которой его команда сравнила последние слова и стихи заключенных, осужденных на смертную казнь, со словами, написанными участниками онлайн-эксперимента (которым, как и здоровым людям в первой части эксперимента, было дано задание: «Представьте, что вы приговорены к смерти, и приговор скоро приведут в исполнение. Напишите свои последние слова»). И снова изречения приговоренных содержали в себе больше позитива и меньше негатива, чем участники эксперимента себе представляли. В последние минуты многие заключенные выражали любовь и благодарность своим семьям и друзьям или говорили, что увидятся с ними на небесах:

«Мои любимые, мои дорогие друзья, я люблю вас и ценю, что вы были со мной. Я отправляюсь в лучшее место. Всем, кому тоже предстоит через это пройти — держите головы выше, продолжайте бороться. Я готов. Вперед».

«Я люблю тебя, Ирэн, и я хочу поблагодарить за все чудесные годы дружбы и заботы. Я люблю тебя».

«Господа, словами настоящего героя Америки, „Let's roll” (скорее всего, речь идет о последних словах Тодда Бимера, пассажира рейса United Airlines Flight 93, захваченного 11 сентября террористами, которому удалось отвести падающий самолет от изначальной цели — Белого Дома — в поле, где он потерпел крушение — прим. Newочём). Моя душа идет в руки Господу Богу»

«Скажите моему сыну, что я его очень люблю. Да благослови всех Господь. Пусть Он вас не оставит. Вперед, „Ковбои” (Dallas Cowboys — команда по американскому футболу из Арлингтона, штат Техас — прим. Newочём)!»

Многие говорили, что спокойны; фраза «Я готов» проходила общим рефреном через все высказывания. (Конечно, не все заключенные были так довольны ситуацией. Некоторые утверждали, что невиновны, другие отказались от последних слов, а по крайней мере двое оскорбили сотрудников тюрьмы).

Как и в случае с неизлечимо больными пациентами, взгляд в глаза собственной смерти заставил заключенных мыслить рационально — что часто требует взглянуть шире, задуматься о семье или религии.

Грей развивает это предположение: «Изучив последние слова, мы увидели, что люди говорят близким о своей любви и действительно находят в смерти смысл: „Я встречусь с людьми, которых люблю”, „Я сделаю что-то для Иисуса”.

Частично их настрой объясняется тем, что их внимание было направлено вовне, на других людей».

С другой стороны, говорит Грей, те из нас, кто еще не так близок к смерти, склонны к «эгоизму, когда дело касается конца — мы думаем о себе и о том, как тяжело это будет для нас».

Подобный эгоцентричный образ мышления объясняет, почему многие выдуманные последние слова были более негативными, чем настоящие.

В духе самокопания участники онлайн-эксперимента (в обеих частях исследования) часто ужасались или сетовали на свою судьбу, используя такие слова, как «страх», «ужас» и «тревога».

В то же время люди, по-настоящему близкие к смерти, чаще выражали свою благодарность любимым или утверждали свою веру в высшие силы и загробную жизнь.

Новое исследование не включало людей пожилого возраста, которые близки к смерти от старости.

Но в 2016 году ученые Кембриджского университета опросили 42 человек в возрасте 95 лет и старше, и выяснили, что большинство из них не боятся смерти и не беспокоятся по этому поводу.

Как и пациенты из исследования Грея, многие из них были в согласии с течением своей жизни и жили одним днем. Они не говорили о смерти, но многие из них осознавали, что она уже близко, и относились к этому как к должному.

Один из участников кембриджского исследования говорил: «Я готов уйти». Другой умолял: «Пожалуйста, не дайте мне дожить до ста лет».

Один из важнейших выводов этого исследования касается «законов о смерти с достоинством», которые сейчас проходят стадию чтений в Калифорнии, Колорадо, Вашингтоне и округе Колумбия. Эти законы позволяют неизлечимо больным пациентам (тем, которым осталось жить 6 месяцев и меньше) получать медикаменты, которые ускорили бы их кончину.

Я спросил Грея, думал ли он о том, что его исследование может поддержать законы о смерти с достоинством. «Конечно, — ответил он. — Те, кто еще не близок к смерти, представляют ее как что-то ужасное и просто хотят ее избежать. Но если она у вас на пороге и от нее никуда не денешься, вы вряд ли будете думать об отсрочке. Вы просто захотите уйти на своих условиях».

Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.

Источник: https://inosmi.ru/social/20170824/240087302.html

Семь оттенков смерти: что чувствует человек, когда умирает

Страшно ли умирать? Страшна ли смерть

Рэйчел Ньювер BBC Future

Копирайт изображения Getty

Свет в конце тоннеля – популярное представление о том, как мы чувствуем переход в иной мир. Но как рассказывает корреспондент BBC Future Рэйчел Ньювер, опыт людей, переживших клиническую смерть, значительно разнообразнее.

Опыт людей, переживших клиническую смерть, опровергает популярное представление о наших ощущениях на грани жизни и смерти

В 2011 году 57-летнего социального работника из Англии – назовем его г-н А. – доставили в центральную больницу Саутгемптона, после того как он потерял сознание на работе. Пока врачи пытались ввести пациенту катетер, его сердце остановилось. Без доступа кислорода мозг мгновенно прекратил функционировать. Г-н А. умер.

Несмотря на это, он помнит, что происходило дальше. Медики взяли автоматизированный внешний дефибриллятор (AED), аппарат, который активирует сердечную деятельность с помощью электрического шока. Г-н А. услышал, как механический голос два раза повторил: “Разряд”. Между этими двумя командами он открыл глаза и увидел странную женщину в углу под потолком, которая манила его рукой.

Копирайт изображения Thinkstock Image caption Свет в конце тоннеля – это лишь один из многих сценариев ощущения смерти

“Казалось, она знает меня, я чувствовал доверие к ней, я думал, что она здесь по определенной причине, но я не знал, по какой именно, – вспоминал г-н А. позже. – В следующую секунду я уже был наверху, глядя сверху на самого себя, медсестру и какого-то лысого мужчину”.

Исследователи считают, что собрать объективные научные данные о потенциально последних моментах жизни – вполне возможно. В течение четырех лет они проанализировали более 2000 пациентов, переживших остановку сердца, то есть официальную клиническую смерть.

Копирайт изображения Thinkstock Image caption Казалось, меня тянули глубоко под водой

Из этой группы пациентов врачи смогли вернуть к жизни 16%. Доктор Парниа и его коллеги взяли интервью у трети этих пациентов – 101 человека. “Наша цель – понять в первую очередь то, что чувствуют люди во время смерти, – говорит доктор Парниа. – А потом доказать, что то, что, по словам пациентов, они видят и слышат в момент смерти, действительно осознанием реальности”.

Семь оттенков смерти

Г-н А. не единственный пациент, который имел воспоминания о своей смерти. Почти 50% участников исследования могли что-то вспомнить. Но в отличие от г-на А. и еще одной женщины, чей рассказ о пребывании вне собственного тела нельзя доказать объективно, опыт других пациентов, похоже, не был привязан к реальным событиям, которые имели место во время их смерти.

Их рассказы напоминали скорее сновидения или галлюцинации, которые доктор Парниа и его коллеги разделили на семь основных сценариев. “Большинство из них не соответствовала тому, что раньше называли “предсмертным” опытом, – говорит Парниа. – Похоже, психологические переживания смерти гораздо шире, чем мы представляли себе в прошлом”.

Эти семь сценариев включают:

  • Страх
  • Образы животных или растений
  • Яркий свет
  • Насилие и преследование
  • Дежавю или ощущение “уже виденного”
  • Лица членов семьи
  • Воспоминания о событиях после остановки сердца

Психические переживания пациентов колеблются от жутких до благостных. Одни пациенты сообщают о чувстве непреодолимого ужаса или преследования. Например, таком. “Я должен был пройти церемонию сожжения, – вспоминает один участник исследования. – Со мной были четыре человека, и если кто-то из них врал, он должен был умереть… Я видел людей в гробах, которых хоронили в вертикальном положении”.

Другой человек вспоминает, что “его тянули глубоко под водой”, а еще один пациент рассказывает, что “мне сказали, что я умру и самый быстрый способ сделать это – сказать последнее короткое слово, которое я не помню”.

Однако, другие респонденты говорят о достаточно противоположных ощущениях. 22% вспоминают “ощущение мира и спокойствия”. Некоторые видели живых существ: “Вокруг все и вся, в растениях, но не цветах” или “львы и тигры”. Другие купались в лучах “яркого света” или воссоединились с семьей.

У некоторых было сильное чувство дежавю: “Я чувствовал, что я точно знал, что люди сейчас сделают и они действительно это делали”.

Обостренные чувства, искаженное представление о времени и чувство отделения от собственного тела – распространенные воспоминания пациентов, переживших клиническую смерть.

Копирайт изображения Thinkstock Image caption Некоторые пациенты чувствовали, что они отделялись от собственного тела

Хотя “безусловно люди что-то чувствовали во время смерти”, говорит профессор Парниа, то, как они будут интерпретировать эти переживания, вполне зависело от их опыта жизни и верований. Индусы могли рассказывать, что они видели Кришну, а житель Среднего Запада США утверждал, что видел Бога.

“Если человеку, которого воспитывают в западном обществе говорят, что когда ты умрешь, ты увидишь Иисуса Христа, и он будет полон любви и сострадания, то он, конечно, увидит его, – говорит профессор. – Она вернется и скажет: “Отец, ты прав, я действительно видел Иисуса!” Но разве может кто-то из нас узнать Иисуса или иного Бога? Вы не знаете, каков Бог. Я не знаю, какой он есть.

Кроме изображений человека с белой бородой, хотя все понимают, что это сказочное представление”.

“Все эти разговоры о душе, рай и ад – я понятия не имею, что они означают. Наверное, существуют тысячи толкований, зависимых от того, где ты родился и как тебя воспитывали, – рассказывает ученый. – Важно переместить эти воспоминания из области религии в плоскость реальности”.

Обычные случаи

Пока команда ученых не установила, от чего будет зависеть способность пациентов запомнить свои ощущения в момент смерти. Объяснений не хватает и о том, почему одни люди переживают страшные сценарии, а другие рассказывают об эйфории.

Доктор Парниа также отмечает, что очевидно больше людей имеют воспоминания клинической смерти, чем свидетельствует статистика.

Большинство людей теряет эти воспоминания из-за большого отека мозга, вызванного остановкой сердца, или сильными седативными препаратами, которые им вводят в реанимации.

Даже если люди не могут вспомнить свои мысли и ощущения во время смерти, этот опыт бесспорно будет влиять на них на подсознательном уровне.

Ученый предполагает, что это объясняет очень противоположную реакцию пациентов, вернувшихся к жизни после остановки сердца.

Некоторые вообще больше не боятся смерти и начинают относиться к жизни более альтруистически, у других развивается посттравматическое стрессовое расстройство.

Копирайт изображения Thinkstock Image caption Одни пациенты оказываются в ужасных местах, другие – видят Бога

Профессор Парниа и его коллеги планируют дальнейшие исследования, чтобы найти ответы на эти вопросы. Они также надеются, что их труд поможет пролить новый свет на представления о смерти и освободить ее от стереотипов, связанных с религией или скептической позицией.

Смерть вполне может быть объектом научного исследования. “Любой человек с объективным складом ума согласится, что исследования надо продолжать, – говорит ученый. – Мы имеем возможности и технологии. Именно сейчас настало время сделать это”.

Прочитать оригинал этой статьи на английском вы можете на сайте BBC Future

Источник: https://www.bbc.com/ukrainian/vert_fut_russian/2015/07/150706_ru_s_vert_fut_seven_ways_to_die

Умирать очень страшно

Страшно ли умирать? Страшна ли смерть

Жизнь в ожидании смерти и без надежды на спасение. В каких условиях существуют неизлечимо больные дети и их родители в отсутствие детского хосписа

Умирать было очень страшно. Ноги стали тяжелыми и холодными, тело повсюду ломило, а щеки налились красным и горели. Сердце глубоко и сухо тянуло где-то под ребрами, а голову будто бы накачивали и накачивали насосом изнутри.

Каждый шаг, каждое движение, каждый вдох и выдох казались последними. Вернее, не так. Я был абсолютно уверен в том, что вот они — последние секунды жизни, что сейчас все закончится.

Вдруг в голове что-то щелкнуло или булькнуло, или стукнуло, и в глазах потемнело.

Сорок минут ожидания, и врачи «Скорой» под руки вывели меня на улицу. Свежий воздух ударил в лицо. На долю секунды показалось, что стало легче, но лишь на долю секунды. Через миг обманчивое чувство пропало. Вся боль вернулась снова. Сердце, голова, руки, ноги. И животный, всепроникающий страх.

Каждый шаг — миллиметр. Смотрю на ноги и не понимаю, почему поднять ступню даже на высоту спичечного коробка от земли – титанический труд, очень напоминаю себе старого деда. С трудом поднимаю голову обратно. Тяжело вдохнуть полной грудью. Вы знаете, каково это, когда ты не можешь вдохнуть воздух даже на половину, даже на четверть от обычного вдоха?

Губы как-то сами сворачиваются в трубочку, жадно, очень жадно всасывая воздух мелкими-мелкими глотками, как из стакана холодную газировку. Еще минута, и над головой взвывает сирена реанимобиля. Врачи укладывают меня, и мы едем. Они — в больницу, а я — умирать.

Умирать было очень страшно.

По дороге в больницу я отправил только одну смску. Не маме, не папе, не сестре. Я написал своему доктору, у которого тогда лечился: «Вот так, Александр Геннадиевич, у меня 220 на 140, еду на «Скорой» в 31 ГКБ».

Когда я умирал, я не думал о семье или о том, что останется после меня. Я пытался выжить и надеялся, что отправив смс своему доктору, получу от него совет, как спасти свою жизнь, и, ухватившись за него, выживу.

Я был абсолютно уверен в том, что вот они — последние секунды жизни

Лет через пять после того сердечного приступа я снова встретился со смертью.

Войдя в избу, не понимаю, снимать ботинки или нет. Хозяйка пытается дать тапки, но от них осталось одно только название. Пытаюсь натянуть на ноги полиэтиленовый пакет, но, плюнув, захожу в носках. Первое, что я чувствую — холод. Холодный картонный пол. Картонный? В голове не умещается эта мысль. Пол из картона.

В центре комнаты со шкафом, диваном и облезлыми обоями, на этом самом полу, стоит чумазая девочка Алиса и  полными страха глазами глядит на меня — огромного толстого мужика с фотоаппаратом. Сразу в слезы. Конечно, меня все дети боятся.

Даже потеребенькать пальцем по губам, издавая смешной звук «пруууу-пруу-пруу», — не работает. На пустой стене несколько календарей от разных предвыборных кампаний (когда еще человек получит что-то бесплатное?).

 На обоях карандашом схематично (палка-палка-огуречик) изображен детский рисунок, как из фильмов про счастливую семью: мама, папа, братик, сестричка и какой-то комочек или свернувшийся кулек.

Врач выездной паллиативной службы осматривает Матвейку.

Митя Алешковский для ТД

Кулек — это Матвейка. В соседней комнате размером в шесть-семь квадратных метров на кровати, поверх матраса против мух, сооружен импровизированный балдахин из марли. Мухи то и дело садятся на него, но укрытие надежно защищает маленького мальчика, проводящего под ним всю свою жизнь.

Матвею восемь лет. Перечисление его диагнозов занимает полстраницы (ДЦП, двойная гемиплегия. Анартрия. Псевдобульбарный синдром.

Симптоматическая эпилепсия с фокальными, вторично-генерализованными судорожными приступами и другое), но заканчивается оно двумя холодными, как привкус железа во рту, словами: без ремиссии.

 То есть его состояние никогда не улучшалось и никогда не улучшится.

Он никогда не говорил, никогда не слышал и не видел, никогда не ходил, никогда не обнимал маму, никогда не держал в руках ложку, никогда не ел самостоятельно, никогда не ходил в настоящий туалет.

Его худые, словно спички, ноги скрючены и изогнуты, кисти его рук согнуты и не держатся прямо. С булькающим звуком Матвей вдыхает, его ребра, просвечивая через тонкую и бледную кожу, ходят энергично туда-сюда, туда-сюда, выпирая наружу.

Матвею восемь лет. Его состояние никогда не улучшалось и никогда не улучшится

Рядом с кроватью стоит инвалидная коляска и прибор для отсасывания мокроты. Матвейку осматривает доктор из выездной паллиативной службы, организованной на пожертвования при благотворительном центре «Радуга». Мама и сестра Алиса с волнением следят за движениями рук врача.

Алиса еще не говорит, но в ее глазах виден страх, ей так страшно, что она, прижимаясь щекой, обхватывает руками мамину ногу, но все равно не может сдержать слез. Не только из-за меня, но и из-за смерти, рядом с которой ей приходится жить всю свою жизнь, из-за смерти, которой пропитано все вокруг в этом доме.

А в глазах мамы уже не только страх, но еще и боль, которую она за эти годы научилась чувствовать вместе с сыном.

Никто ничего не может сделать. Только смерть. И смерть тут как тут. Ходит рядом, каждый день, но пока не забрала Матвейку.

Я знаю и помню, какой ужасный страх пронизывает тебя перед смертью, но я не могу представить себе, что за ужас — каждый день смотреть на боль своего сына, которую не способны  излечить ни врачи, ни чудо, и может остановить только лишь смерть. И какой ужас этого ждать как избавления.

— А как вам помогают? Что для вас сделала соцзащита, районные власти? — спрашиваю я у Матвейкиной мамы, улучив момент.

— Власти обещали дать стекло, чтобы я смогла вставить окна, но только, если я сделаю ремонт и покрою пол. А покрывать мне его нечем. Ну вот, дали матрас для сына. Памперсы выдают.

На улице, в огромной, больше похожей на небольшой пруд луже с грязью, расположенной прямо под окном, тревожно закудахтали и закрякали соседские гуси. Рядом с домом стоит огромная белая ванна, резко выделяющаяся на фоне общего пейзажа. Ее привезли волонтеры, чтобы Матвейку можно было мыть в нормальных условиях. Но ванна оказалась слишком большой, и в дом не влезает.

— А муж ваш где?

— Он не муж мне, он сожитель. Но он хороший, вы не верьте никому, вам в администрации про него много плохого скажут, а он Матвейку любит как своего. Сейчас со старшим сыном они за картошкой поехали, у него лошадь своя есть, вот он и работает, а старший помогает. Но вы не верьте, что вам про него наговорят, он хороший, он помогает. А еще…

Помолчав, Матвейкина мама продолжает:

—  А еще они в соцзащите обещали написать на меня плохую характеристику в паллиативную службу. Чтобы вы перестали помогать… Очень они разозлились, что мы к вам за помощью обратились.

Импровизированный балдахин, сооруженный мамой Матвея.

Митя Алешковский для ТД

Под ногами ластится плешивая кошка,  за окном синее небо и солнце. День в меру прохладен, а деревенский воздух свеж и бодрит. Ехал бы я сейчас на лошади по полю, был бы совершенно счастлив и беззаботен. А в маленькой, со спертым воздухом комнате лежит Матвейка между жизнью и смертью.  Вдох-выдох, вдох-выдох. Лежит Матвейка и ждет в муках своего часа.

В этой комнате невозможно находиться, невозможно сдерживать слезы — выхожу на улицу, даже не попрощавшись.

Умирать очень страшно. Еще страшнее находиться рядом с человеком, который умирает не прямо сейчас, а восемь лет подряд без перерыва. Очень страшно находиться рядом с матерью, у которой умирает сын.

Какими рубцами должно быть покрыто ее сердце, какой броней должна быть покрыта ее душа, чтобы вытерпеть все это — картонный пол, полиэтилен на стеклах, сволочную соцзащиту, умирающего сына? Каждый день на протяжении восьми лет ее сын умирает у нее на глазах.

Где ей взять сил на то, чтобы пережить и боль своего сына, и свою боль?

Рядом с холодильником на кухне висит листок, а на нем написана от руки молитва Оптинских старцев:

Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне наступающий день.
Дай мне всецело предаться воле Твоей Святой.
Во всякий час сего дня во всем наставь и поддержи меня.


Какие бы я ни получал известия в течение дня, научи меня принять их со спокойной душою и твердым убеждением, что на все Твоя Святая воля.Во всех моих словах и делах руководи моими мыслями и чувствами.


Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что все ниспослано
Тобою.
Научи меня прямо и разумно действовать с каждым членом семьи моей, никого не смущая и не огорчая.


Господи, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и все события в течение дня.
Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить.

Аминь.

В Омской области проживают около двух миллионов человек. Из них в данный момент около 320 детей нуждаются в паллиативной помощи. Для таких детей государство оборудовало 20 койко-мест в двух паллиативных отделениях на всю область. Специализированного детского хосписа в Омской области не существует.

Его созданием занимается благотворительный центр «Радуга», организация, с 1997 года помогающая тяжело больным детям на территории Омской области. Важно отметить, центр «Радуга» занимается созданием детского паллиативного центра не в противовес государству, а вместе с государством.

Все местные власти идут на встречу, помогают решать все возникающие проблемы. Денег, конечно, не дают, потому что их нет, но обещают на 100% решить вопросы с обезболиванием, помогают с оформлением земли и прочими бумажными вопросами. И, главное, — не мешают, что уже большая удача.

Здание, где будут находиться дети вместе с родителями, уже построено. Скоро оно будет выкуплено и переоборудовано под паллиативный центр. Оно находится рядом с лесом, недалеко от города. Каждая палата будет иметь собственный выход в сад, для детей будет все необходимое: обезболивание, аппараты ИВЛ, за ними будет наблюдать врачи, и им будут помогать круглосуточно.

Умирать очень страшно. И именно для того, чтобы последние дни жизни маленьких детей прошли достойно, чтобы умирающий ребенок мог до последнего вздоха, до последнего удара сердца оставаться человеком, чтобы родители этих детей могли оставаться родителями, могли быть со своими детьми, для этого нужен хоспис.

Матвей сквозь марлю, спасающую его от мух.

Митя Алешковский для ТД

Чтобы проект стал реальностью, нужны огромные деньги. Больше 23 миллионов рублей. 10 миллионов из них уже собрали иностранные жертвователи в Германии. Почти восемь с половиной миллионов собрали читатели нашего сайта. Это очень много, но денег все равно не хватает.

И я не могу спать, не могу есть, не могу жить, думая о том, что я сделал недостаточно, что помощи не хватило, что где-то в деревне, в 85 километрах от Омска, в доме с картонным полом, с полиэтиленовыми окнами, в комнате с облезлыми обоями, на старой кровати под балдахином из марли, спрятавшись от жирных и назойливых мух, вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох, умирает скрюченный Матвейка, а рядом с ним живут его испуганная мама и его испуганная сестра Алиса, их плешивая кошка, и муж, который не муж, а сожитель, но очень любит и помогает, а хосписа все нет и нет.

Но я точно знаю, что сотрудники «Радуги» помогут Матвейкиной маме покрыть пол досками, они уже звонили главе района, чтобы тот выделил машину, а значит, глава села выдаст стекла на окна. Знаю, что они выкупят здание под паллиативный центр, знаю, что они переоборудуют его, и знаю, что именно там Матвейка смог бы уйти без боли, рядом с семьей, в тишине и спокойствии.

Я сделаю все, чтобы так и произошло.

Сделать пожертвование

Хотите, мы будем присылать лучшие тексты «Таких дел» вам на электронную почту? Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку!

Источник: https://takiedela.ru/2015/09/scared-to-die/

Страшно ли умирать?

Страшно ли умирать? Страшна ли смерть

Даже отдельно взятый организм — это не только рождение, но и увядание. Клетки — биологическая составляющая тела, тысячами отмирают каждый день. Естественным образом они заменяются на новые, здоровые.

И все-таки, несмотря на понятную закономерность и естественность, смерть пугает. Живые всегда сожалеют об ушедших и с неизменным внутренним содроганием думают о бренности своей и близких.

Совершенно противоестественна смерть детей. Это, пожалуй, самое страшное, что может произойти. Наша психика не всегда справляется с подобными трагедиями. Наверно, потому, что молодой организм в нашем восприятии должен жить, пылать здоровьем, радоваться, наслаждаться этим миром.

Смерть животных порой воспринимается чуть проще, но лишь только потому, что они сами об этом не думают. Смерти ребенка воспринимается очень тяжело
Depositphotos

Кончина старого, пожившего свой век человека — это, пожалуй, вариант, когда произошедшее осознается относительно спокойно. Почему? Потому, что усопший успел пожить, естественным образом состарился и спокойно дождался логического завершения своего бытия. Это — понятный процесс.

Мой старенький дедушка под конец жизни смерти не боялся. Он болел раком, а его сын говорил: «Отец, борись, цепляйся за жизнь!» Дед отвечал: «Я не хочу бороться. Не за что. Я устал жить…»

А моя старенькая бабушка, когда заболела, заявила о своем нежелании лечиться. Ей надоели бессмысленные походы по больницам, все эти мучения. Она хочет спокойно дожить свой век, столько, сколько ей дано. Нет, ей не страшно, все равно же это когда-то произойдет… Depositphotos

Значит, в старости люди «созревают» к концу всего?

Действительно, а почему бы и нет? Важность и наличие естественного «созревания» хорошо ощутили на себе беременные и родившие женщины. Пока девушка беременная — она очень боится родов, боли и всего того, о чем рассказывают бывалые мамы.

Но когда подходит срок — уже не до страха. На роды мамочки часто идут с радостью, уставшие от своего состояния и жаждущие встречи с младенцем.

Может быть, сама природа придумала механизмы, позволяющие воспринимать естественные процессы как должное?

Часто можно прочитать рассказы людей, прошедших клиническую смерть, в которых они говорят о легкости, о том, что видели свет в конце тоннеля, и о том, что «там хорошо».

А ученые предположили, что такое восприятие обусловлено активизацией центра удовольствия мозга в момент смерти. Может быть, это и есть природное «обезболивающее»?

По некоторым аналогиям умирание можно сравнить с засыпанием. Существует сознательное состояние — когда ты в здравом уме и памяти. Далее — переходное, когда ты уже не здесь, но еще не там. И, собственно, сам сон — тебя нет.

Depositphotos

Переходный этап можно описать как две-три-пять секунд, когда «все равно». Что-то происходит, но ты событиями не управляешь. Собственно, процесс умирания — это и есть переход из одного состояния в другое.

Страшно? Нет!

Для пущего убеждения можно вспомнить не сон (это может звучать неубедительно), а период тяжелой, очень тяжелой болезни. Лежит человек в какой-нибудь реанимации или дома с большой температурой — болеет он. Ему в этот момент страшно умирать? Нет. Об этом даже и не думается — болеется. Чем серьезнее болезнь, тем точнее можно прочувствовать вот этот момент равнодушия в отношении к смерти.

Парализует само осознание конца. Те представления, что бродят в состоянии здравого ума и памяти. Но тогда имеет смысл уточнить вопрос. Получается, страшно не умирать, а думать об этом? А если думать страшно — зачем тогда это делать? Тем более что в случае тотальности, думы все равно ничего не дадут.

В этом смысле, как ни жестоко звучит, но уход младенцев ими самими не осознается, а значит не так страшен в их восприятии.

Но есть еще ситуации, когда сознательный человек гибнет не по своей воле и не по естественной старости. А по случайности. Когда это происходит мгновенно, подумать не успевает, а значит и не переживал. Чего ее бояться, такой смерти? Уж если она произойдет, значит, сам Бог велел так. Depositphotos

Страшно состояние предсмерти. Осознание возможной или однозначной кончины. И вот этот страх — он природный, сильный. А вместе с тем он обуславливает инстинкт выживания рода. Жертва в охоте всегда боится. Любое животное до последнего будет бороться за свою жизнь. И это естественно, это правильно. Можно ли его преодолеть, этот страх? И нужно ли?

Особенно продвинутые в своем духовном развитии люди говорят, что справиться возможно. Но совершенно точно известно, что это сложно.

А можно оставить и прекрасно сосуществовать с таким чувством. Для внутренней гармонии иногда достаточно осознать, что именно наличие страха смерти является одним из важнейших залогов жизни.

Источник: https://shkolazhizni.ru/world/articles/54643/

%%OG_TITLE%%

Страшно ли умирать? Страшна ли смерть

Под мягким нажимом хорошо заточенной стамески закручивается тонкая кудрявая стружка. Следом появляется запах – аромат свежей древесины. Еще несколько движений, и возникнет контур. За ним – очертание фигуры. Потом, много позже, – готовая работа, вырезанная из дерева.

Сделают ее старческие руки, измученные болью и скрюченные артритом, но все еще чувствующие под своими пальцами и нежное податливое дерево и острое лезвие инструмента.

Художник Саша Галицкий – человек удивительный. Пятнадцать лет назад он бросил успешную и вполне обычную работу ради того, чтобы учить стариков резьбе по дереву. Сегодня этот человек с широкой улыбкой и печальными глазами – мой собеседник.

– Саша, в последнее время вы стали главным специалистом по старикам. Вы пишете книги, о вас снимают фильмы, вас цитируют. Скажите, а старость – это страшно?

– Мы честно говорим?

– Конечно.

– Тогда, конечно, страшно.

– Потому что смерть близка?

– Нет, смерть сама по себе не страшна. Страшно быть старым: когда отключаются органы, когда тело постоянно болит. За длинную жизнь мы платим болью и неудобствами.

– А почему вы считаете, что смерть не страшна?

– Потому что человек уходит, и все перестает существовать. Страшен сам процесс ухода. Все люди, немного пожившие и подумавшие о жизни, ждут перехода легкого и надеются на него. Но это мы говорим о тех людях, которых минули страшные болезни и деменция. Они умирают от старости.

– Какой средний возраст ваших учеников?

– Средний возраст от 75 до 97, а самому старшему в этом году будет 105 лет. Правда, он пару лет назад перестал ходить.

– Такая длинная жизнь – это благословение или проклятие?

– Я думаю, что это благословение. Как сказала одна из моих подопечных, юная девушка: “Тот, кто стыдится своей старости, не достоин ее”. И, мне кажется, это очень правильная фраза. Ведь люди, которые так долго живут, готовы к смерти. Они видят ее постоянно. И когда количество тех, кто уже “там”, становится больше, чем тех, кто еще “здесь”, то понятно, что скоро и твоя очередь наступит.

– А вы привыкли к этому процессу? Ведь вы тоже очень часто сталкиваетесь со смертью.

– И да, и нет. Очень трудно, когда это неожиданно. Когда приходишь на урок, и вдруг говорят, что человек умер. Это очень тяжело. Это как вдруг в душе разверзлась дыра.

Ведь вот он, только что был, я с ним беседовал, он вырезал условно своего козлика. И теперь его нет. Я, когда прихожу на уроки, действую как электрический прибор, который выдает энергию.

А когда такие вещи происходят, то эту энергию просто неоткуда взять. Создается вакуум. Мне нечего дать, а им нечего получить.

– Тяжелая у вас работа.

– На самом деле, мне повезло. Мне удалось придумать, как сделать из моей работы арт-проекты. Вот один из самых известных проектов “Ван Гоги”. Это когда мы вырезали портреты Ван Гога. Получилась целая выставка.

ученик Саши со своей работой


Или проект “Неуспевающие”. Я придумал, что это как будто школа, где некоторые ученики “не успевают”. Вообще это очень специфическая школа, куда приходят, условно, в десятом классе, а уходят в первом.

– Этот процесс происходит на ваших глазах?

– Ну конечно. Это обратный процесс, когда у человека выпадают первые зубы, потом он начинает ползать, а потом превращается в ничто. Я себя ощущаю рыжим клоуном. Я не могу избавить их от болезни и смерти, но я могу сделать так, что человек встанет через три часа и скажет: “Я не заметил, как пролетело время”.

– Где вы берете на это силы?

– Пока вырабатываю сам. Но это правда сложно. Я раньше не верил в эти энергетические вещи. А сейчас понимаю, что такое энергетическое истощение. Мне всегда после работы нужно время, чтобы восстановиться.

– Коучи и психологи любят рассказывать “мотивирующую” историю о том, что однажды в доме престарелых проводили опрос. И спрашивали пожилых людей, о чем они жалеют в жизни. И все отвечали: “О том, что не успели сделать”. А вы, как человек, который каждый день видит стариков, можете сказать, о чем они жалеют?

– Я не буду спорить с психологами. Но я думаю, что каждый жалеет о своем. Но вот сегодня я спросил одного деда: “Ты хочешь сбросить пятьдесят лет?” И он сказал: “Конечно!”. А другие не хотят возвращаться назад. Они считают, что прожили свою жизнь, и этого достаточно.

Но старым быть тяжело, я все время возвращаюсь к этой мысли. Ведь старость – это возраст хрупкости. Когда любая поломка может привести к смерти. И это происходит моментально. И я это вижу каждый день. Сегодня он прекрасно выглядит, ходит, работает. В общем, огурец.

А завтра… Не хочу пугать.

– Эти люди, с которым вы работаете, прожили страшный двадцатый век. Может быть, самый страшный в истории человечества. Чему вы у них учитесь?

– Я учусь видеть в них себя, мне интересно, что будет со мной. Я вижу, что каждый день – это подарок. А еще я учусь у них свободе. Я учусь не играть в те игры, которые навязываются мне извне. А вообще-то я работаю с разными людьми. И с теми, кто прошел через концлагеря, и с создателями космических проектов, и с бывшими мясниками.

– И вы чувствуете разницу?

– Разница потрясающая. Люди менее успешные в жизни – они более благодарные, нежели те, кто поднялись очень высоко по жизненной лестнице.

“Принеси-подай-поди вон!” — это, конечно, больше относится к тем, кто был очень успешен в своей прошлой жизни. Они более целеустремленные, сконцентрированные на работе. Они понимают, чего хотят, и приходят на кружок, чтобы я им это дал.

А те ребята, попроще, они более теплые. Они могут прижаться ко мне щекой, обнять. Это очень трогательно.

– А вы всех помните? Их имена, истории?

– Ну как я могу их не знать? Ну конечно я их помню. Я помню всех людей, которые ушли. Причем иногда люди перестают ко мне ходить, а потом через какое-то время возвращаются.

Я в какой-то момент понял, что я для них важнее, чем они для меня. Это люди, у которых есть цель – сделать проект. Мне с ними комфортнее, понятнее, чем с детьми, например.

Потому что дети могут поменять решение, им может наскучить. А они люди усидчивые. Они работают до конца.

– А что они пытаются выразить в своих работах? Они вспоминают концлагеря или войны, или потери?

– Люди возвращаются в детство, в родителей своих. В игрушки, в которые они не доиграли, в бантики, которые не довязали. Домашние животные, которые у них были в довоенной Польше, дом, в котором они жили когда-то, старое еврейское местечко. Это и держит людей. Они проигрывают заново свое детство. У них даже Ван Гог похож на давно умершего деда.

– А бывало такое, что вы видели, что у человека настоящий большой талант, и если бы жизнь сложилась по-другому, он мог бы стать скульптором или художником?

– Ну практически все это поколение – люди с нереализованными возможностями. Они всю жизнь занимались чем-то: кто на складе работал, кто водителем был. А сейчас они становятся художниками. Эти люди – это живая история, и вот она, под моими руками.

Один товарищ у меня из списка Шиндлера, другие пережили Хрустальную ночь. Это счастье, что они еще не ушли, что можно поймать время за хвост и увидеть их, поговорить, потрогать. Потому что для них это было вчера.

Страшно интересно наблюдать за тем, как история ткет судьбы людей из пустяков. У меня был один человек, которому в Освенциме, когда выбивали номер на руке, одну цифру не добили. И когда его отправляли в печку, то два нациста ошиблись.

Они оба написали неправильную цифру, и его отправили обратно в барак, доживать. И так он дожил до конца войны.

фильм Инны Лесиной “Резьба по дереву”


– Я недавно написала роман, где одна из героинь – вот такая “девушка”, как вы говорите, которая вспоминает свою жизнь. И в работе я использовала многие материалы, в том числе и вашу книгу. То есть вы делаете большое дело, вы историю не только ощущаете руками, но еще и сохраняете.

– Да. Но мне интересны не те ужасы, которые они пережили. Мне интересны их судьбы. Как они смогли выжить, где брали силы для того, чтобы восстановиться из пепла, как им удалось состояться после все, что они прошли.

– И где они брали на это силы?

– В желании выжить любой ценой. Я чувствую этих людей, я ощущаю их, я свидетель их историй. Эти люди остаются у меня в голове и в душе.

– А я знаю, что у вас с вашими родителями были сложные отношения. Вы даже написали книгу о том, как общаться с пожилыми родителями.

– Мы с мамой были очень похожи. Поэтому была любовь очень большая, но и конфликты тоже. Как только я начал выбиваться из ее колеи, начались проблемы. Я хотел самостоятельности, а маме было нужно заботиться обо мне. Это было очень сложно.

Когда начинает зарождаться индивидуальность, и она сильная, яркая, нестандартная, то очень сложно ее принять. За самостоятельность нужно платить, и ценой стало расставание с мамой.

Но в конце концов, когда мне удалось перерезать эту пуповину, мы с мамой наладили отношения.


– А на пороге смерти чувства обостряются?

– Чувства не оставляют человека до смерти. Чувства все сохраняются до конца, совсем до самого конца.

– А любовные истории в таком возрасте случаются?

– Да сплошь и рядом. И драмы случаются. Ну вот, например, история, которая произошла на моих глазах. Он – успешный, известный, очень богатый человек. А она – женщина простая, женщина-тепло, и он у нее не первый, она уже похоронила нескольких. Они познакомились на моем кружке.

Несколько лет назад у него была операция, и она попросила меня помочь вылепить его бюст. В общем, мы лепили этот бюст и все было очень трогательно. Но в какой-то момент вмешались дети, видимо, испугались за наследство. И тогда он положил ключ на стол и сказал ей: “Больше не приходи”. Они поссорились и оба перестали ко мне ходить.

А потом я встретил ее в коридоре и начал уговаривать вернуться. Она отказывалась, говорила: “Я не хочу его видеть”. А я ей объяснял, что он уже еле живой, он уже давно ко мне на уроки не ходит. В общем, она пришла. И в тот же день вижу – он ползет. Короче, я их как-то рассадил, только чтобы они не вместе были.

А потом, через какое-то время, я вижу, что она опять рядом с ним сидит: “Я не хочу менять место! Я вот здесь сидела и буду сидеть!”. А он сидит рядом с ней. Оба молчат, работают, сидят вместе. Друг на друга не смотрят. Он выпиливает голую женщину, а она – женщину одетую.

– Потрясающе! А можно сказать, что то, что они делают на вашем кружке – это последние вещи, которые они оставляют после себя?

– Конечно.

– А что происходит, если они не успевают закончить свою работу?

– Я за них заканчиваю. Вот так.


С Сашей Галицким мы долго беседовали на самые важные в жизни темы любви и смерти. Пили кофе и ели слоеный пирог с яблоками.

Профессиональная домохозяйка, автор книги “Как накормить чемпиона”

Источник: http://archive.9tv.co.il/news/2019/01/26/266555.html

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.